Рядом с собой увидел совсем молоденького солдата, лежавшего на спине. Осколком снаряда солдату оторвало по колено правую ногу. На сером лице у него рдели пятна жара, он облизывал сухие землистые губы и, не видя Андрея, жаловался:
— Пятка горит... на правой ноге... огнем горит. Ой, маменька...
Андрей слушал эти бредовые слова, и на сердце у него было горько.
И он пополз не за камень, а к этому беспомощному солдату, еще не понимая, для чего это делает.
Андрей полз, задыхаясь от усилий, царапая черными твердыми ногтями снег, скрипя зубами от боли во всем теле.
Два или три шага, отделявших его от солдата, Сероштан полз так долго, что упустил счет времени. Он несколько раз терял сознание и, очнувшись увидел, что лежит рядом с молоденьким бойцом.
— Потерпи, браток, — сказал он, хватая воздух широко открытым ртом. — Придут за нами. Не может того быть, чтоб не пришли.
Землистые губы солдата еле заметно раскрылись в улыбке, и он выговорил почти беззвучно:
— Это вы, мама?
Андрею было так жаль эту оборванную молоденькую жизнь, что он совсем забыл о своем несчастье.
Он, кажется, опять впал в забытье, но очнулся от короткого крика солдата. Подняв голову, Андрей увидел, что снег вокруг них взрывается крошечными фонтанчиками, и догадался: их заметили со скал и стреляют из пулемета.
Молоденький солдат лежал, вытянувшись, на спине, и снег, падавший ему в открытые глаза, уже не таял.
Сероштан вплотную подполз к мертвому. Прикрываясь его телом от немцев, пробормотал виновато:
— Прости, парень. Это тебе уже необидно.
Ночью к Андрею пытались приползти санитары. Но немцы кидали в небо осветительные ракеты, и два санитара были убиты на полдороге.
Остаток ночи Сероштан пролежал в беспамятстве, уже зная, что все кончено.
Утром на совсем короткое время появилось бледное холодное солнце. И именно в эти минуты скупого полярного дня, когда все живое старалось глубже спрятаться в землю, из-за русских окопов вдруг вырвалась собачья упряжка и полетела к камню, у которого лежал Андрей.
Сероштан следил за ней усталым равнодушным взглядом. Он не поразился ни смелости неизвестного санитара, ни возможности своего спасения. Может, ему было уже все равно, а может, он был уверен, что ни человек, ни собаки не доберутся до него.
Собаки мчались с удивительной быстротой, и это удивило Андрея. Но он быстро утомился и уронил голову в снег.
— Живой? — спросил у него кто-то над самым ухом, и Сероштан вздрогнул и открыл глаза.
Рядом лежал на животе человек с широкой бородкой, одетый в оленью малицу, и спокойно дымил трубкой. Сбоку стояли нарты, в упряжке было три или четыре собаки. Только теперь Андрей понял, почему санитар так быстро миновал зону огня Он проскочил ее на узких и легких полярных санках, а не в медлительной лодке-волокуше, которой здесь пользуются для перевозки раненых.
Сероштан догадался, что это саами, человек Заполярья, и внезапно поверил в свое спасение.
— Ляг на бок, я втащу тебя на спину, — сказал санитар. — А то больно будет ложиться на нарты.
Андрей стал поворачиваться, но внезапно остановился.
— Возьми этого, — слабо кивнул он на молоденького солдата.
— Он неживой, — покачал головой санитар, — и нам не поместиться всем на нартах.
— Возьми! — побелев от внезапного бешенства, закричал Сероштан. — Я не пойду без него.
— Ладно, ладно, — сказал санитар, попыхивая трубкой. — Может и доберемся все вместе.
Пока санитар, лежа, втаскивал тело солдата на нарты, Сероштан глядел на собак. Рядом с его лицом чуть вздрагивала морда вожака упряжки. Из открытой пасти пса шел пар, с длинного розового языка стекала пена.
Санитар положил Андрея на нарты, рядом с холодным телом солдата, обвязал их веревкой. Свое дело он делал спокойно, так, будто в полукилометре от него не было противника.
Немцы почему-то не стреляли. Может, раньше, ночью, их тревожила темнота и неизвестность, а сейчас было ясно, что упряжка пришла за раненым. А может, они просто боялись стрелять, чтоб не вызвать ответного огня русских снайперов или батарей.
«А как же санитар?» — вдруг подумал Сероштан, догадавшись, что тому никак не поместиться на нартах.
Взглянув на него, Андрей увидел, что санитар уже надел на ноги короткие лыжи и, лежа рядом с вожаком упряжки что-то тихо говорит ему.
Потом санитар обернулся к Андрею, выбил о ладонь трубку и, подмигнув раненому, внезапно вскочил на ноги.
Собаки рванулись за хозяином. Саами бежал к своим окопам не по прямой линии, а выделывал какие-то странные зигзаги. Собаки повторяли почти каждый его поворот.
«Уходит от пуль», — догадался Андрей.
Но немцы все-таки не выдержали и, когда упряжка была близка к своим окопам, открыли минометный огонь по нартам и человеку, бегущему перед ними.
До траншей оставалось несколько десятков шагов, когда вожак упряжки, тихо взвизгнув, рухнул на снег.
Санитар, не замедляя хода, сделал резкий поворот и, на ходу выхватив нож, полоснул по постромкам.
В жаркой землянке, похожей на деревенскую баньку, врач быстро и ловко обработал раны Андрею, перевязал его. Санитар с бородкой тихо сидел в углу и дымил трубкой.
Андрею захотелось как-нибудь поблагодарить этого человека.
— Как твоя фамилия?
— Фамилия? — переспросил санитар. — Самая обычная, трудно запомнить.
И, покашляв в бородку, добродушно добавил:
— Я из колхоза «Красное Пулозеро». После войны можешь заглянуть в гости.
— Хорошо, — согласился Андрей. — Загляну.
Несколько минут Сероштан молчал и, наконец, решившись, попросил:
— Если собака выживет, отдай ее мне. Отдашь?
— Хорошо, — кивнул санитар. — Когда стемнеет — схожу за ней.
Подумав, добавил:
— Сейчас, однако, война, — и тебе некогда возиться с псом. Приезжай потом, после войны, я отдам его тебе.
Санитару не пришлось ползти за собакой. Раненый вожак приковылял к землянке сам. Он молча смотрел измученными глазами в лицо своему хозяину, пытаясь дотянуться языком до рваной раны на своем боку.
В конце мая сорок пятого года Андрей, купив в Мурманске дорогой черный костюм, набор курительных трубок и табака, приехал в «Красное Пулозеро».
Санитар с бородкой уцелел на войне, вожак и несколько собак упряжки были с ним.
Товарищи мало пили вина, мало говорили торжественных слов, а смотрели друг на друга, дымили трубками и улыбались.
Прощаясь, саами сказал:
— Мне не жаль собаку. У тебя ей будет подходяще. Приезжай, однако, как-нибудь с Мальчиком в гости...
За стенами палатки сильно засвистел ветер, громко вздохнул на нарах Васька.
